Библиотека языков и цивилизаций (BULAC) в Париже специализируется на региональных исследованиях. В её фондах — больше миллиона документов на 350 языках и 40 системах письма.
Шрифтовой дизайнер и исследовательница типографики Аня Данилова и редактор нашего журнала Аделина Шайдуллина поговорили с заместителем директора BULAC по научной работе Бенжаменом Гишаром о том, как и зачем библиотекам сотрудничать со шрифтовыми дизайнерами.
Аделина Шайдуллина: В чём вообще заключается ваша работа в BULAC?
Бенжамен Гишар: Я библиотекарь. Моя должность называется заместитель руководителя по научной работе. Я взаимодействую с рисёрчерами, помогаю придумывать исследовательские проекты, координирую их, организую образовательные программы. Ещё я занимаюсь всем, что касается общения с аудиторией, налаживаю связи с другими институциями и думаю о том, какой должна быть политика развития коллекции.
АШ: Какая политика развития коллекции сейчас?
БГ: Мы открылись 15 лет назад. До этого 10 лет собирали коллекцию книг, которые могли бы быть полезны тем, кто занимается региональными исследованиями в области литературы, социальных наук, истории и лингвистики.
Сто лет назад мы бы назвали такие исследования ориентальными, но теперь говорим «региональные». Поменялось не только слово, изменился подход. Суть региональных исследований в том, что ты изучаешь сообщество, пользуясь его оптикой; не проецируешь своё, западное, понимание мира на жизнь другого общества, а пытаешься понять, как это общество само воспринимает мир.
Мы покупаем документы, академические работы, художественные и нон-фикшн-книги, которые были опубликованы в странах, которыми занимается наша аудитория. Две трети книг в нашей библиотеке изданы за пределами Западной Европы и Северной Америки. Мы покупаем эти книги не потому, что они написаны на «экзотических» языках, а потому что хотим дать французским учёным возможность прочитать работы их коллег, живущих вне Западной Европы и Северной Америки (хотя мы активно покупаем книги из Арктики, географически это тоже Северная Америка).
Евангелие от Луки на яганском языке, 1886
«Сказания о царе Бикрамиджиде и царе Кисне, а также сказания о тридцати двух деревянных человечках» на монгольском, 1701
Аня Данилова: Есть ещё какие-то библиотеки, которые специализируются на документах из незападного мира?
БГ: Может, у нашей коллекции самый большой географический охват, но вообще таких библиотек много. Например, SOAS в Лондоне хорошо работает с Ближним Востоком, Азией и Африкой. В берлинской Stabi много хороших материалов из Китая и Восточной Европы. В Университетской библиотеке в Лейдене много научных работ, написанных в Азии и на Ближнем Востоке. Есть и другие, но у тех, которые я перечислил, самые большие коллекции.
АШ: У вас есть какая-то статистика — какие книги самые популярные у исследователей?
БГ: Статистика есть, но спрос на конкретные книги не влияет на то, как мы развиваем коллекцию. Мы стараемся покупать то, чего не купят другие; то, что для всех остальных покажется слишком нишевым. Мы покупаем такие материалы, потому что, даже если они не интересны исследователям сегодня, они могут стать нужными завтра. Мы сохраняем документы, которые, кроме нас, возможно, никто не сохранит. И если в будущем они кому-то понадобятся, их можно будет найти только у нас.
АШ: Если кто-то хочет передать в библиотеку книгу, как вы решаете, принимать её или нет?
БГ: Нам достались коллекции сразу нескольких парижских библиотек. Большая часть книг попала к нам из Школы ориентальных языков. Библиотека школы открылась 150 лет назад, а сама школа работала с 1795 года в здании Французской национальной библиотеки. Пока школа существовала, послы разных стран, исследователи и коллекционеры дарили её библиотеке книги. И сейчас коллекция BULAC больше чем наполовину состоит из книг, которые кто-то передал нам или нашим предшественникам.
Чаще всего книги в BULAC отдают институции-партнёры, они знают, что именно нам интересно. Если книгу приносят коллекционер или исследователь, то всё зависит от того, какая это книга. Западноевропейские книги мы принимаем, только если у нас ещё таких нет. Но если это что-то незападное, мы не против иметь несколько экземпляров (особенно если этой книги в Париже нет больше ни у кого или никто больше не сможет внести её в каталог из-за особенностей языка, на котором она написана).
АД: Есть какие-то регионы, материалов из которых вам не хватает?
БГ: Конечно. Наши ресурсы очень ограничены. Каждый год в нашей коллекции появляется по 10 000 новых книг. По сравнению с количеством книг, которые выходят в мире за год, это очень немного. В нашей коллекции есть книги на 350 языках, но у нас только 25 библиотекарей. Но ни один из них не владеет десятью языками, поэтому у нас есть список языков, которыми мы занимаемся в первую очередь. То есть мы нанимаем фулл-тайм сотрудника, который знает язык и будет работать с ним. Например, у нас есть специалисты по арабскому, турецкому, персидскому, китайскому, японскому и русскому; из менее очевидных — по армянскому, польскому и чешскому.
С остальными языками всё устроено сложнее. Каждые восемь лет мы приглашаем библиотекаря, который в течение двух лет покупает и каталогизирует книги. Например, сейчас у нас есть коллега, которая занимается грузинским, но до неё восемь лет грузинским у нас никто не занимался.
АШ: Почему армянским так активно занимаются, особенно во Франции?
БГ: Всё очень просто — во Франции огромная армянская диаспора, это люди, которые осели здесь после геноцида армян в 1915 году. Диаспора много сил тратит на то, чтобы сохранить армянский язык — западный армянский, на котором говорили в Османской империи, а не восточный армянский, на котором говорят сейчас в Ереване.
Ещё в XIX веке произошла модернизация лингвистики как науки, и одной из ключевых фигур этой модернизации был Антуан Мейе, специалист по армянскому. Армянский тогда стал чем-то вроде латыни, только для тех, кто занимался ориентальными исследованиями.
Сейчас во Франции очень сильное академическое сообщество армянских диалектологов и лингвистов. 10 лет назад мы получили коллекцию выпусков ежедневной армянской газеты Haratch. Она была основана после геноцида и выходила в Париже с 1925 до 2009 года. И с тех пор мы сделали много проектов, основанных на этом материале. Например, тексты газеты мы превратили в корпус, которым теперь пользуются лингвисты. А недавно появился проект, который анализирует рекламу в газете, чтобы восстановить названия магазинов, лавок и библиотек, которые были важны для армянской диаспоры в XX веке.
Haratch, 1 января 1957
Haratch, 1 июня 1940
Haratch, 13 апреля 1945
АШ: Часто ли исследователи типографики обращаются к вам?
БГ: Я бы не сказал, что часто. Но у нас было несколько проектов, в которых участвовали исследователи типографики, и мы хотим, чтобы таких проектов было больше, по нескольким причинам.
Во-первых, нам приходится работать с разными письменностями и языками. Мы начинали работу над нашим каталогом, когда Юникод только появился. И когда мы стали каталогизировать нашу коллекцию, мы обнаружили, что есть большое количество систем письма, которыми люди перестали пользоваться. Например, турецкий отказался от османского алфавита в пользу латиницы. Большая часть языков, на которых говорили в Советском Союзе, в какой-то момент перешла с латиницы или арабского на кириллицу. И 25 лет назад с этим было очень сложно работать. Особенно учитывая то, что мы всегда вносим в каталог название книги на языке оригинала и даём транскрипцию на латинице, чтобы исследователям было удобнее находить нужные им документы. То есть одна из причин, по которым нас интересуют шрифтовые дизайнеры и исследователи типографики — это проблемы кодировки.
Но даже если нужные нам знаки появляются в Юникоде, не любая программа умеет их правильно отображать. Во многом поэтому мы решили работать с опенсорс-софтом. Наша база данных и все внутренние системы построены на опенсорс-инструментах. А все компьютеры, которые у нас стоят в читальных залах, работают на Linux, потому что только он позволяет нормально работать с языками, на которых написаны книги из нашей коллекции.
Ещё мы воспринимаем нашу коллекцию не только как архив языков и письменностей, но и как архив истории печати, и нам интересно работать с теми, кто занимается историей печати, а это (очень часто) исследователи типографики.
Компьютеры в читальном зале BULAC
АД: А приведите пример такой коллаборации.
БГ: В 2015 году мы делали один очень долгий и дорогой проект — выставку об истории печати на арабском, с ней нам помогала исследовательская группа. Мы сделали панели с текстами и сканами книг из нашей коллекции, по которым можно было проследить историю от первых печатных книг, изданных Конгрегацией евангелизации в Риме, и первых типографий в Стамбуле и каирском районе Булак Название библиотеки (BULAC) в том числе отсылка к району Булак, известному своими типографиями до истории арабской дактилологии и цифровых шрифтов с поддержкой арабского.
Выставка об истории печати на арабском
В одном из залов у нас были плакаты, которые показывали то, какой разной бывает арабская типографика, а в соседнем мы повесили плакаты современных дизайнеров, тоже очень разных. Это была наша первая попытка сопоставить предметы из нашей коллекции с современным дизайном. Многие преподаватели приводили своих студентов на эту выставку.
Большинство наших проектов — мобильные, то есть их можно показать в любой другой институции. Нашу выставку про историю арабской печати, например, показывали уже шесть раз.
Плакат, показанный на выставке в BULAC. Дизайнер: Реза Абедини
Плакат, показанный на выставке в BULAC. Дизайнер: Наджи Эль Мир
Мы делали похожий проект про японскую типографику. В 2021 году, когда Андре Бальдингер, дизайнер, который придумал и развивает нашу айдентику, был в резиденции в Японии, он пытался нарисовать японский для своих шрифтов. В это же время аспирантка Эмили Риго рисовала шрифты с поддержкой японского в Париже. Они объединились, сделали выставку и организовали круглый стол, посвящённый японской типографике. На их выставке тоже был небольшой исторический раздел о том, как японская письменность жила в западном мире.