Библиотека языков и цивилизаций (BULAC) в Париже специализируется на региональных исследованиях. В её фондах — больше миллиона документов на 350 языках и 40 системах письма.

Шрифтовой дизайнер и исследовательница типографики Аня Данилова и редактор нашего журнала Аделина Шайдуллина поговорили с заместителем директора BULAC по научной работе Бенжаменом Гишаром о том, как и зачем библиотекам сотрудничать со шрифтовыми дизайнерами.

BULAC. Фотография: Грегуар Мезоннёв BULAC. Фотография: Crassewig

Аделина Шайдуллина: В чём вообще заключается ваша работа в BULAC?

Бенжамен Гишар: Я библиотекарь. Моя должность называется заместитель руководителя по научной работе. Я взаимодействую с рисёрчерами, помогаю придумывать исследовательские проекты, координирую их, организую образовательные программы. Ещё я занимаюсь всем, что касается общения с аудиторией, налаживаю связи с другими институциями и думаю о том, какой должна быть политика развития коллекции.

АШ: Какая политика развития коллекции сейчас?

БГ: Мы открылись 15 лет назад. До этого 10 лет собирали коллекцию книг, которые могли бы быть полезны тем, кто занимается региональными исследованиями в области литературы, социальных наук, истории и лингвистики.

Сто лет назад мы бы назвали такие исследования ориентальными, но теперь говорим «региональные». Поменялось не только слово, изменился подход. Суть региональных исследований в том, что ты изучаешь сообщество, пользуясь его оптикой; не проецируешь своё, западное, понимание мира на жизнь другого общества, а пытаешься понять, как это общество само воспринимает мир.

Мы покупаем документы, академические работы, художественные и нон-фикшн-книги, которые были опубликованы в странах, которыми занимается наша аудитория. Две трети книг в нашей библиотеке изданы за пределами Западной Европы и Северной Америки. Мы покупаем эти книги не потому, что они написаны на «экзотических» языках, а потому что хотим дать французским учёным возможность прочитать работы их коллег, живущих вне Западной Европы и Северной Америки (хотя мы активно покупаем книги из Арктики, географически это тоже Северная Америка).

Евангелие от Луки на яганском языке, 1886. Из коллекции BULAC

«Сказания о царе Бикрамиджиде и царе Кисне, а также сказания о тридцати двух деревянных человечках» на монгольском, 1701. Из коллекции BULAC

Аня Данилова: Есть ещё какие-то библиотеки, которые специализируются на документах из незападного мира?

БГ: Может, у нашей коллекции самый большой географический охват, но вообще таких библиотек много. Например, SOAS в Лондоне хорошо работает с Ближним Востоком, Азией и Африкой. В берлинской Stabi много хороших материалов из Китая и Восточной Европы. В Университетской библиотеке в Лейдене много научных работ, написанных в Азии и на Ближнем Востоке. Есть и другие, но у тех, которые я перечислил, самые большие коллекции.

АШ: У вас есть какая-то статистика — какие книги самые популярные у исследователей?

БГ: Статистика есть, но спрос на конкретные книги не влияет на то, как мы развиваем коллекцию. Мы стараемся покупать то, чего не купят другие; то, что для всех остальных покажется слишком нишевым. Мы покупаем такие материалы, потому что, даже если они не интересны исследователям сегодня, они могут стать нужными завтра. Мы сохраняем документы, которые, кроме нас, возможно, никто не сохранит. И если в будущем они кому-то понадобятся, их можно будет найти только у нас.

АШ: Если кто-то хочет передать в библиотеку книгу, как вы решаете, принимать её или нет?

БГ: Нам достались коллекции сразу нескольких парижских библиотек. Большая часть книг попала к нам из Школы ориентальных языков. Библиотека школы открылась 150 лет назад, а сама школа работала с 1795 года в здании Французской национальной библиотеки. Пока школа существовала, послы разных стран, исследователи и коллекционеры дарили её библиотеке книги. И сейчас коллекция BULAC больше чем наполовину состоит из книг, которые кто-то передал нам или нашим предшественникам.

Чаще всего книги в BULAC отдают институции-партнёры, они знают, что именно нам интересно. Если книгу приносят коллекционер или исследователь, то всё зависит от того, какая это книга. Западноевропейские книги мы принимаем, только если у нас ещё таких нет. Но если это что-то незападное, мы не против иметь несколько экземпляров (особенно если этой книги в Париже нет больше ни у кого или никто больше не сможет внести её в каталог из-за особенностей языка, на котором она написана).

Инвентаризация коллекции Школы ориентальных языков, 1874. Из коллекции BULAC

АД: Есть какие-то регионы, материалов из которых вам не хватает?

БГ: Конечно. Наши ресурсы очень ограничены. Каждый год в нашей коллекции появляется по 10 000 новых книг. По сравнению с количеством книг, которые выходят в мире за год, это очень немного. В нашей коллекции есть книги на 350 языках, но у нас только 25 библиотекарей. Но ни один из них не владеет десятью языками, поэтому у нас есть список языков, которыми мы занимаемся в первую очередь. То есть мы нанимаем фулл-тайм сотрудника, который знает язык и будет работать с ним. Например, у нас есть специалисты по арабскому, турецкому, персидскому, китайскому, японскому и русскому; из менее очевидных — по армянскому, польскому и чешскому.

С остальными языками всё устроено сложнее. Каждые восемь лет мы приглашаем библиотекаря, который в течение двух лет покупает и каталогизирует книги. Например, сейчас у нас есть коллега, которая занимается грузинским, но до неё восемь лет грузинским у нас никто не занимался.

АШ: Почему армянским так активно занимаются, особенно во Франции?

БГ: Всё очень просто — во Франции огромная армянская диаспора, это люди, которые осели здесь после геноцида армян в 1915 году. Диаспора много сил тратит на то, чтобы сохранить армянский язык — западный армянский, на котором говорили в Османской империи, а не восточный армянский, на котором говорят сейчас в Ереване.

Ещё в XIX веке произошла модернизация лингвистики как науки, и одной из ключевых фигур этой модернизации был Антуан Мейе, специалист по армянскому. Армянский тогда стал чем-то вроде латыни, только для тех, кто занимался ориентальными исследованиями.

Сейчас во Франции очень сильное академическое сообщество армянских диалектологов и лингвистов. 10 лет назад мы получили коллекцию выпусков ежедневной армянской газеты Haratch. Она была основана после геноцида и выходила в Париже с 1925 до 2009 года. И с тех пор мы сделали много проектов, основанных на этом материале. Например, тексты газеты мы превратили в корпус, которым теперь пользуются лингвисты. А недавно появился проект, который анализирует рекламу в газете, чтобы восстановить названия магазинов, лавок и библиотек, которые были важны для армянской диаспоры в XX веке.

Haratch, 1 июня 1940. Из коллекции BULAC Haratch, 1 января 1957. Из коллекции BULAC Haratch, 13 апреля 1945. Из коллекции BULAC Haratch, 4 января 2009. Из коллекции BULAC

Сборник стихотворений Миссака Манучана, 1946. Из коллекции BULAC

АШ: Часто ли исследователи типографики обращаются к вам?

БГ: Я бы не сказал, что часто. Но у нас было несколько проектов, в которых участвовали исследователи типографики, и мы хотим, чтобы таких проектов было больше, по нескольким причинам.

Во-первых, нам приходится работать с разными письменностями и языками. Мы начинали работу над нашим каталогом, когда Юникод только появился. И когда мы стали каталогизировать нашу коллекцию, мы обнаружили, что есть большое количество систем письма, которыми люди перестали пользоваться. Например, турецкий отказался от османского алфавита в пользу латиницы. Большая часть языков, на которых говорили в Советском Союзе, в какой-то момент перешла с латиницы или арабского на кириллицу. И 25 лет назад с этим было очень сложно работать. Особенно учитывая то, что мы всегда вносим в каталог название книги на языке оригинала и даём транскрипцию на латинице, чтобы исследователям было удобнее находить нужные им документы. То есть одна из причин, по которым нас интересуют шрифтовые дизайнеры и исследователи типографики — это проблемы кодировки.

Но даже если нужные нам знаки появляются в Юникоде, не любая программа умеет их правильно отображать. Во многом поэтому мы решили работать с опенсорс-софтом. Наша база данных и все внутренние системы построены на опенсорс-инструментах. А все компьютеры, которые у нас стоят в читальных залах, работают на Linux, потому что только он позволяет нормально работать с языками, на которых написаны книги из нашей коллекции.

Ещё мы воспринимаем нашу коллекцию не только как архив языков и письменностей, но и как архив истории печати, и нам интересно работать с теми, кто занимается историей печати, а это (очень часто) исследователи типографики.

АД: А приведите пример такой коллаборации.

БГ: В 2015 году мы делали один очень долгий и дорогой проект — выставку об истории печати на арабском, с ней нам помогала исследовательская группа. Мы сделали панели с текстами и сканами книг из нашей коллекции, по которым можно было проследить историю от первых печатных книг, изданных Конгрегацией евангелизации в Риме, и первых типографий в Стамбуле и каирском районе Булак Название библиотеки (BULAC) в том числе отсылка к району Булак, известному своими типографиями до истории арабской дактилологии и цифровых шрифтов с поддержкой арабского.

Выставка об истории печати на арабском. Изображения: ARVIMM

В одном из залов у нас были плакаты, которые показывали то, какой разной бывает арабская типографика, а в соседнем мы повесили плакаты современных дизайнеров, тоже очень разных. Это была наша первая попытка сопоставить предметы из нашей коллекции с современным дизайном. Многие преподаватели приводили своих студентов на эту выставку.

Большинство наших проектов — мобильные, то есть их можно показать в любой другой институции. Нашу выставку про историю арабской печати, например, показывали уже шесть раз.

Плакат, показанный на выставке об истории печати на арабском в BULAC. Реза Абедини, 2004 Плакат, показанный на выставке об истории печати на арабском в BULAC. Наджи Эль Мир, 2015

Мы делали похожий проект про японскую типографику. В 2021 году, когда Андре Бальдингер, дизайнер, который придумал и развивает нашу айдентику, был в резиденции в Японии, он пытался нарисовать японский для своих шрифтов. В это же время аспирантка Эмили Риго рисовала шрифты с поддержкой японского в Париже. Они объединились, сделали выставку и организовали круглый стол, посвящённый японской типографике. На их выставке тоже был небольшой исторический раздел о том, как японская письменность жила в западном мире.

«Сукэроку подвергается нападению под весенним дождём», Кацусика Хокусай, [1809]. Из коллекции BULAC «Противостояния Тайра-но Такатоки и горного божества тэнгу», Кацусика Хокусай, [1850]. Из коллекции BULAC

Плакат, показанный на выставке, посвящённой японской типографике. Рю Миэно, 2019. Изображение: BULAC Плакат, показанный на выставке, посвящённой японской типографике. Таданори Ёко, 1966. Изображение: Museum für Gestaltung Zürich Плакат, показанный на выставке, посвящённой японской типографике. Коити Сато, 1989. Изображение: Museum für Gestaltung Zürich

АШ: Есть какие-то проекты, связанные с типографикой, над которыми вы работаете сейчас?

БГ: Да. Не так давно у нас была выставка о романизации вьетнамского — о том, как вьетнамский перешёл с иероглифов на латиницу. Когда выставка закончилась, нам написал Кхай Куанг Нгуен, рисёрчер из ANRT. Он занимается исследованиями вьетнамской прессы 1920-х и 1930-х, изучает то, как разрабатывались шрифты, подходящие для сложной вьетнамской диакритики. Сейчас он вместе с нашими библиотекарями, ответственными за вьетнамскую коллекцию, и ещё двумя учёными, Тхи Хай Нгуен и Ви Као, делает проект об истории печати во Вьетнаме.

Народная аннамитская поэма, 1873. Книга из вьетнамской коллекции BULAC Александр де Родес, Dictionarium annnamiticum. Книга из вьетнамской коллекции BULAC Пьер-Жозеф Пиньо де Беэн, Жан-Луи Таберд, Dictionarium anamitico-latinum. Книга из вьетнамской коллекции BULAC Петрус Жан-Батист Чыонг Винь Ки, Chuyện đời xưa. Книга из вьетнамской коллекции BULAC

АШ: У вас бывают совместные проекты с теми, кто относится к исследованиям скорее как к художественным проектам?

БГ: В прошлом году к нам пришли преподаватели из École Estienne. Вместе со своими студентами они сделали на основе нашей коллекции чисто художественный проект. Формат, который у них получился, мы назвали научно-фантастической инсталляцией. Студенты придумали истории о постапокалиптическом мире, от которого остались только отдельные артефакты. Среди этих артефактов были текстовые носители. Опираясь на визуальность языков, которых студенты не знали, они придумали несколько коротких историй.

На выставке мы показали, кажется, восемь вымышленных систем письма. Наблюдать за процессом их создания было очень весело. Но ещё веселее было, когда на выставку пришли учёные-лингвисты и стали пытаться как-то понять значения выдуманных слов, хотя студенты опирались только на визуальную составляющую незнакомых им письменностей.

Проекты студентов École Estienne. Изображения: BULAC

АШ: Я давно хотела сделать проект, где в одном шрифте случайно совмещаются формы арабского, латиницы и кириллицы. Потому что мой родной язык сначала перешёл с арабского на латиницу, потом с латиницы на кириллицу, потом ненадолго обратно на латиницу, потом снова вернулся к кириллице.

БГ: В 1937 году в Париже была Всемирная выставка. Там был огромный советский павильон. Сталинский СССР и нацистская Германия хотели показать друг другу, как они сильны. Советский Союз хотел показать, как он поддерживает развитие разных языков и культур внутри страны, — а это было в самый разгар латинизации. И у нас есть очень редкие материалы с той выставки. Некоторые из языков, плакаты на которых хранятся у нас, пользовались латиницей всего по пять лет, а потом перешли на кириллицу, потому что советская политика изменилась.

Когда я хочу рассказать кому-то о том, к чему привела политика латинизации, я показываю эту книгу. Её напечатали в Киргизской ССР, она на дунганском языке, диалекте мандаринского. На нём говорили мусульмане, поэтому до латиницы язык пользовался арабским письмом. В 1930-х его перевели на латиницу, а после — на кириллицу.

Но носителям языка было важно подчёркивать влияние китайской культуры. Поэтому, хоть текст и на латинице, он мимикрирует под надпись, сделанную китайской кистью. А ещё знаки очень геометричные, чтобы всё выглядело по-конструктивистски. В результате прочитать, что написано на обложке, невозможно!

Книга Gwnzuə xua на дунганском. Из коллекции BULAC

АД: У этой практики есть название — chop suey fonts.

БГ: Круто, я не знал! Кстати, у нас был ещё один проект, связанный с типографикой. Мы сделали модель распознавания рукописного текста для арабских манускриптов, написанных магрибским вариантом куфического письма. В нём у знаков округлые формы, а выносные элементы букв из соседних строк часто накладываются друг на друга. И, конечно, всё усложняется тем, что арабские буквы выглядят по-разному в зависимости от положения в слове. Поэтому мы дообучили модель, которую сделали для распознавания армянского текста, нам в этом помогла команда Calfa — стартапа, в котором филологи и программисты придумывают инструменты для извлечения данных из нелатинских источников.

Трактат о суфизме, написанный магрибским вариантом куфического письма, 1859. Из коллекции BULAC

Ещё мы стали пользоваться технологией, которую придумали Calfa, для анализа текстов из китайских средневековых энциклопедий. Сначала мы думали (или, по крайней мере, так думали наши партнёры), что самой большой проблемой будет разнообразие иероглифов. Но в этих книгах, как правило, несколько колонок на странице, а большая часть существующих моделей училась на документах со сплошным текстом, и мы потратили очень много времени на то, чтобы поменять их мышление. В энциклопедиях внутри колонок иногда встречаются сноски, которые образуют по три маленьких колонки внутри основной.

Книги из корпуса китайских ксилографических книг CHI-KNOW-PO. Изображение: Calfa

В общем, обучить модель распознаванию новой письменности оказалось несложно. А вот научить её работать с разными «макетами» стоило нам кучи времени и денег.

Кстати, о направлении письма. У нас есть очень интересные китайские книги об исламе. Там сноски на арабском встроены в китайский текст — это очень интересно рассматривать.

АШ: Вы проводите много воркшопов, посвящённых менее заметным моментам исследовательской работы — например, продвижению научных публикаций или тому, как организовывать список литературы. Вы делаете это, потому что университеты не занимаются такими вещами?

БГ: Нет, мы начали проводить их как только открылись. Это обычная практика для академических библиотек во Франции и Европе вообще. Все проводят занятия по сортировке данных, работе с источниками и ведению библиографий. Обеспечивать доступ к информации и развивать навыки работы с ней — всегда было задачей библиотек, просто мы помогаем делать это тем, кто работает с плохо задокументированными источниками. Сейчас мы сотрудничаем с проектом, который как раз делает материалы, необходимые исследователям Азии, Африки и Ближнего Востока, доступными в цифровом виде.

АШ: Сотрудничать с институтскими магистерскими программами — тоже обычная практика для французских библиотек?

БГ: Да. Но мы не принадлежим какому-то одному университету. Мы формируем нашу коллекцию вместе с девятью разными университетами и исследовательскими институциями. И, конечно, в первую очередь мы обслуживаем их интересы, но всегда готовы помочь независимым учёным, которые занимаются региональными исследованиями.

У всех наших университетов-партнёров есть свои библиотеки. Поэтому мы стараемся организовывать для их студентов учебные программы и воркшопы, связанные именно с нашей специализацией.

Читальные залы BULAC. Фотография: Грегуар Мезоннёв

АШ: Как вы находите баланс между тем, что книги должны быть доступны аудитории, и тем, что их нужно бережно хранить?

БГ: Когда мы открылись, нашей целью было модернизировать доступ к коллекции. Модернизировать — с французской точки зрения, потому что если сравнивать с немецкими, британскими или американскими библиотеками, то мы не придумали ничего нового. Но мы — очень открытая библиотека, у нас в свободном доступе на полках стоят 200 000 книг, а у наших предшественников на полках стояло книг по 200. Наши посетители могут брать по 15 книг в день, а студенты институтов-партнёров могут брать, держать у себя книги по шесть недель.

Мы тратим много денег на консервацию книг. Переплёт каждой книги, стоящей в читальном зале, укрепляется. Только на то, чтобы привести все книги в состояние, пригодное для открытого хранения, уходит около 200 000 евро в год. У нас есть отдел, который занимается реставрацией книг, находящихся в плохом состоянии. Но мы не занимаемся полноценной реставрацией, только делаем небольшой ремонт.

Сборник текстов по астрономии и астрологии,составленный Имадом ибн Джалалом аль-Бухари, 1475–1500. Из коллекции BULAC

Ещё у нас есть фонд, в котором хранятся очень старые книги — те, которые были изданы за пределами Европы до 1920 года, или в Европе — до 1850. Это отдельное помещение. Для работы с документами из этого фонда у нас немного другие правила: можно брать не больше трёх книг в день, и смотреть их нужно вместе с сотрудником библиотеки.

Фонд, в котором хранятся книги, изданные за пределами Европы до 1920 года, или в Европе — до 1850. Фотография: Грегуар Мезоннёв

АШ: Как вы решаете, какие документы оцифровывать первыми?

БГ: Тут всё очень просто: мы приоритезируем рукописи. Сейчас мы оцифровываем три коллекции: турецкую, персидскую и арабскую. С персидской мы закончили, турецкая оцифрована на 80 процентов, а арабская — на 19. Но арабская коллекция — огромная.

Иногда мы оцифровываем и документы из других коллекций, если исследование, для которого нужен этот документ, спонсирует оцифровку.

Диван Камаля Исмаила, XIV век. Из персидской коллекции BULAC

Фронтиспис арабского слогового букваря, первая треть XIX века. Из коллекции BULAC

Статистика потерь, понесённых мусульманами и христианами в деревне Айдынлы, 1850–1855. Из турецкой коллекции BULAC

АШ: Расскажите о своем любимом предмете из вашей коллекции.

БГ: Об одном? Думаю, моя любимая — книжка на дунганском. Я нашел ее во время пандемии, доступ в библиотеку тогда был ограничен, но в целом к нам можно было попасть. Тогда же моя коллега заканчивала двуязычную антологию конструктивистских текстов, и мы решили сделать выставку с текстами из книги и конструктивистским дизайном, который был в нашей коллекции. Я воспользовался тем, что всё в пандемию двигалось достаточно медленно, и сам стал исследовать советские книги 1920-х и 1930-х, которые были в нашей коллекции, чтобы найти что-то малоизвестное. Я откопал много имён иллюстраторов и дизайнеров, — их редко упоминали в выходных данных.

Все знают Родченко, и, конечно, это большая радость встретить работы Родченко и Степановой. Но я нашёл дизайнеров, имён которых вообще не было в наших каталогах. Это были или просто менее известные дизайнеры, и дизайнеры, которые работали с менее распространенными языками. Например, нашёл Вадима Меллера, украинского художника, о котором раньше никогда не слышал.

Есть ещё книжка, которая мне особенно понравилась. Я смеюсь, каждый раз, когда вижу её обложку. Это пособие для корреспондентов газеты Правда. На обложке четыре слога, и из них (в разной комбинации) можно сложить три слова — селькор, рабкор, сельчитец. Мне кажется, классный приём!

Книга «Селькор — робкор — сельчитець», 1924. Из коллекции BULAC

АД: Как у вас получилось собрать такую разностороннюю коллекцию?

БГ: Ограниченность ресурсов и независимость. Мы не можем скупить все, что нам интересно, но мы достаточно независимы для того, чтобы покупать то, чего никто кроме нас не покупает, и не фокусироваться на самых распространенных книгах. Хотя такие, конечно, в нашей коллекции тоже есть.

То, что мы независимая библиотека, позволяет нам продолжать поступать так и в условиях ограниченного бюджета. В 2023 у нас совсем кончились деньги, и мы стали покупать меньше книг, потому что нам нужно было продолжать платить за подписку на электронные ресурсы. Но через год мы сказали себе: «Хватит платить за подписки. Подписка действует год, и никак не помогает нам построить ту коллекцию, которая пригодиться будущим поколениям». Через пять или десять лет мы сможем возобновить подписки, но не сможем купить те книги, которые не купим сейчас, они просто исчезнут.

Мы тогда даже сделали ироничные скретч-карточки, их часто используют в лотереях — если под защитным слоем окажутся три одинаковых картинки, ты выиграл. С одной стороны у нас были электронные ресурсы, а с другой — книги. Под защитным слоем на стороне электронных ресурсов были разыне картинки, а на стороне книг — три одинаковые.

Скретч-карточки BULAC. Дизайн: Андре Бальдингер. Изображение: Андре Бальдингер

К счастью, после тяжёлых переговоров, большую часть подписок на электронные ресурсы нам удалось сохранить, но мы сильно сократили количество журналов, на которые мы подписаны.

Мне кажется, проект, который мы делаем вместе с Французской школой Дальнего Востока (EFEO), очень хорошо иллюстрирует наши приоритеты. Это был проект, посвящённый камбоджийской прессе. Красные кхмеры полностью уничтожили библиографию в Камбодже. И мы придумали программу, в рамках которой местные корреспонденты собирают газеты, выходящие в Камбодже, и отправляют нам. Несмотря на кризис, мы продолжаем оплачивать обработку этих камбоджийских газет. Даже если читатели, которым они нужны, придут к нам через десять лет, купить эти газеты можно только сейчас.

В общем, мы стараемся отказаться от краткосрочного видения и сосредоточиться на будущем. Хотя делать это всё сложнее.

BULAC

bulac.fr